Язык. Культура. Общество. Сборник научных трудов. ISSN 2219-4266


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА       О СБОРНИКЕ             РЕДКОЛЛЕГИЯ                 АВТОРАМ                       АРХИВ                       РЕСУРСЫ                     КОНТАКТЫ          

Материалы II Международной научной конференции «Межкультурная коммуникация в современном обществе».
Саранск, 26.09.-31.10.2011 г.
(Язык. Культура. Общество. Выпуск 3. 2011 г.)


ЯЗЫК ГОРОДСКОГО ПРОСТРАНСТВА: КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО СОВЕТСКОГО ГОРОДА НАЧАЛА XX В.


В. Б. Махаев, Л. М. Лемайкина

Мордовский государственный университет им. Н. П. Огарева (г. Саранск)



Культурный ландшафт советского города – тема малоизученная, лишь сегодня она стала предметом культурологических исследований. Цель данной статьи — проанализировать социальные особенности языка городского пространства советского провинциального города 1920-30-х гг. на примере Саранска.


В 1920-30-е гг. началось «окрестьянивание» города: низшие слои российского общества, полугородское-полусельское население стали задавать социокультурный облик города. Свидетель этого процесса литературовед Ю.Н. Тынянов определил складывающийся ландшафт как «культуру городского посада» [Быстрицкий, 172]. Культуролог В.Л. Глазычев также рассматривает советский город как возрождение в новых условиях традиционной «слободской культуры», однако сильные горизонтальные связи социума, освоившего небольшую территорию, характерные для дореволюционной слободы, в советский период были полностью утрачены — считает указанный автор. Одновременно советский город уничтожил систему мест – тщательно окультуренное и семантически наполненное пространство [Глазычев, 1991, 1993]. В 1970 г. социологи Л.А. Гордон и Э.В. Клопов ввели термин «полугородской», характеризующий маргинальную социальную среду, сформированную переселенцами [Гордон, 203]. «Инвентарь» современной полугородской культуры, ее предметно-пространственную организацию исследовали специалисты по городской среде И.З. Заринская и Е.Э. Павловская [Заринская]. Историк А.С. Сенявский пишет о специфическом феномене «советской урбанизации», связанной с тоталитарной моделью исторической эволюции [Сенявский]. Географ В.Л. Каганский описывает культурный ландшафт СССР как пространство, изоморфное структуре тоталитарного государства; ученый считает, что для ландшафта 1970-х-80-х гг. были характерны не смысловые и образные, а утилитарные характеристики освоенности территории; советское пространство «не являлось предметом заботы, воли, внимания, знания, рефлексии», оно было «тотально конфликтно и перенасыщено проблемами» [Каганский, 135-137].

Зачастую художественный образ города говорит о жизненном пространстве, социокультурной среде больше, чем объективная констатация фактов, что убедительно показала на примере русской поэзии О.А. Лавренева [Лавренева]. В русской художественной культуре рубежа XIX-XX вв. город – как столичный, так и провинциальный – это источник и средоточие социального, духовного зла (исключением в этот период выступают лишь удаленные от центра древнерусские города, чей экзотический «этнографический» облик породил в изобразительном искусстве серию сентиментально-идеалистических образов).

Яркий собирательный образ уездного города создал в своих рассказах, повестях и незаконченном романе «Люди из захолустья» замечательный советский прозаик А.Г. Малышкин (1892-1938). Город называется Малышкиным по-разному (Омшанск, Рассейск, Мшанск), в нем синтезируются реальные черты Мокшана, где писатель провел свои детские годы, и Саранска, где он жил и плодотворно работал в 1918-19, неоднократно навещал в 1930-е гг.

Малышкин избрал резко негативный подход к предмету, его манере свойственен острый критицизм, а художественная идеология базируется на полном отрицании традиционного образа жизни, традиционной культуры и религии в целом и провинциальной в частности. Фантасмагорическая нелепость, убожество и ужас уездного бытия – вот как можно охарактеризовать одну из главных тем произведений Малышкина.

Писатель формулирует тему, ставшую в начале XX в. канонической. Уездный город – это заматерелая дикая глушь, неуправляемая косная стихия, утратившая связь со столицей и с быстро меняющимся временем, это замкнутое в себе и погруженное в хаос пространство, которое подлежит расчистке для строительства принципиально нового мира. Такой взгляд на провинциальный город был характерен для советской культуры 1930-х гг. и во многом объясняет деструкцию традиционных ценностей в послереволюционные годы.

Художественной манере Малышкина были свойственны выражение истинной внутренней сути предмета через тотальную психологизацию среды, эстетизация безобразного и едкие деструктивные мотивы. Открытый антибуржуазный и антимещанский пафос, тоска по рациональному сближало его эстетику с экспрессионизмом.

Автор привлекает исторические реминисценции как близкие, так и далекие – он приводит легенду о возникновении города, не скрывая того, что она может быть недостоверной, так как революционный писатель полностью исключает значимость истории города для его настоящего и будущего. Выдуманное автором название уездного города – Мшанск – созвучно со словами «мшистый», «мышиный», «межевой», «матерый», «мохнатый», «мещанский», «мошенник», «мошна», а древнее название города – Муримза – созвучно слову «маразм». В романе читаем: «А вот и широковетвистый сквер, вознесшийся над городом высоко на валу, на останках древнего земляного кремля. За городом тянулся столь же древний, незапамятный вал, где жители когда-то отбивались от набегов ногайцев. В туманные времена на месте Мшанска стояла Муримза, легендарная мордовская столица. Город был повит (...) сказочной исторической смутью» [Малышкин, 222].

Писатель выстраивает четкую городскую топографию, выделяет центральную улицу, городской верх и низ. «Пензенская улица [одноименная улица в Мокшане или Базарная улица в Саранске. – авт.], расположенная на круче, высоко над Лягушачьей слободой [заречье. – авт.], с высокими каменными домами, принадлежащими людям благородно-чиновного или купеческого – звания. В палисадниках играли гитары, за каменными окнами прятались гордые недотроги-красавицы, или они гуляли в садах, которые сползали райской гущей яблонь до самой Мши [р.Мокша или р.Саранка. – авт.], где всклень, вровень с берегами неслась обильная вода» [Малышкин, 218].

Развертывая метафору «социального низа», Малышкин не проявляет сочувствия к обездоленным жителям нижней части города: «Лягушовка, бобыльи завалинки, дорога, засоренная золой и соломой (...). С кручи по спуску от Пензенской улицы на ледянках каталась детвора, во что попало закутанные звереныши с сияющими глазами» [Малышкин, 219].

Писатель ненавидит приниженность горожан, «подвальную» атмосферу убогой глуши. Даже облик городского жилища вызывает у него неприязнь (свое детство писатель провел в просторном деревянном доме, его большие окна были обрамлены замечательной резьбой). Деревянный декор вызывает у Малышкина отвращение: «Четыре-пять каменных сундуков с узкими захолустными окошечками. А больше – трехоконные мещанские флигельки, с завалинками, со скамеечками для вечерних пересудов, с чахлой ветелкой; застрехи и оконные наличники изукрашены пронзительно-затейливой деревянной резьбой: всякие кочетки, кружочки, угольнички – плод самодельной ернической фантазии, от которой в душе тошно отрыгалось что-то вроде изжоги» [Малышкин, 219].

Сквозной мотив романа (и ряда рассказов писателя) – человек, ставший гробовщиком, жизнь, превратившаяся в смерть, город и дом, опустившиеся в могилу: «Одна сторона улицы, совсем одичалая, скособочилась бугром, заметенная снегом, в котором не видно ни тропки, и за бугром – опять пустырь. Пензенская представала глазам, словно вырытая со дна могилы» [Малышкин, 19-220]. Если столица описывается Малышкиным в постоянном движении-обновлении, то провинция находится у него на противоположном социокультурном полюсе, она ассоциируется с окостенелостью и смертью.

Городские пространства имеют резко деформированные, тяжелые формы со следами деструкции: «Было что-то (...) гнетущее, давно погребенное в приземистой, из выщербленного кирпича, острожной ограде, помнившей крепостное право, николаевскую бессрочную солдатчину (...). Тупорылые каменные упоры поддерживали бывший острог под кручей... А внизу бурые, криво разбегающиеся бедняцкие слободки, ветлы, зады, переходящие в поля, в полях ногайский вал, за валом – снеговая метельная невидаль» [Малышкин, 222]. Город переходит в загородное пространство – еще более враждебное новой жизни – в дикую степь, населенную крестьянами. Русское захолустье необозримо как бескрайняя степь, просторы которой завораживают и пугают.

Город у Малышкина – это текст с сугубо социальной символикой: «В давние июльские сумерки тут провожали мобилизованных, отслужили молебен, и лохматое мужицкое скопище, окруженное конными стражниками, покорно повалило по дороге» [Малышкин, 222]. Вполне ординарные постройки ассоциируются у него с эксплуатацией, насилием, преступлением: «На излете селения чернели редкие избенки – все дальше одна от другой. Около самой росстани – каменный флигель, в нем когда-то зарезали бакалейщика с большими деньгами (...). А вот бывшая полиция с пожарным двором, на котором убивали пьяных и мужиков». Город – это пространство, утратившее смыслы, ясные значения, но переполненное патологическими символами: «Весь [город] наполовину обозначился, наполовину угадывался отсюда в виде неясного скопища ближайших изб и дальних темнот, с кустами, скворешнями и трупами колоколен в небе» [Малышкин, 226].

Дом бедняка в уездном городе – это убогий мир «маленького человека». Искривленные формы здания ассоциируются с деформированным сознанием жителя, также, как и при описании города подчеркивается все самое безобразное: «Кузьма Федорович обитал в самодельной, похожей на каравай, глиняной хибарке, с двумя крошечными, вровень с землей, окошечками. Хибарка до того скособочилась, что крыша одной застрехи лежала прямо на сугробе. Перед окошечками – связанная кое-как из слег загородка и изуродованная старостью ветла (...). За хибаркой имелся огородный клинышек, который Кузьма Федорович пускал под картофель, а в иные годы под овес». Интерьер этой избы был убог: «Под берложьим, приземистым потолком боязно было разогнуться. Вечер мерцал чуть-чуть в обледенелых окошечках. Вместо пола – земля [язвительная деталь, обозначающая «власть земли» над крестьянином. – авт.], в нее вкопан стол и единственная лавка, она же и топчан, на котором брошен тулуп шерстью вверх» [Малышкин, 240]. В описании ландшафта у Малышкина зачастую слышны сатирические ноты: «До революции сюда нередко паломничали местные любители-художники (...) – с мольбертами, с кистями, с закуской. Они находили, что эта избушка – очень красивый русский видик. Если бы ветла уродилась еще покряжистее, а глиняная лачужка совсем обвалилась, они нашли бы видик еще милее» [Малышкин, 238].

В романе «Люди из захолустья» и других произведениях Малышкина чрезвычайно сильна негативная символизация среды, в городской мозаике выступают утрированные детали, описанию города и горожан свойственна яркая зрелищность, подчеркивающая иррациональность провинциальной жизни. Однако это зрелище не адекватно действительности, в значительной степени это художественная условность, сконструированная воображением писателя. Малышкин утверждает: уездный мир уже не столько жесток, сколько беспомощен, он поражен болезненной уродливостью и обречен на гибель. Такая оценка провинциального города выходила далеко за рамки художественного произведения, это был коллективный приговор традиционному культурному ландшафту.

В XX в. культурный ландшафт Саранска был дважды кардинально трансформирован: в 1930-50-х гг. началась урбанистическая реконструкция, в 1960-80-е гг. город подвергся индустриальной реконструкции. В городской среде был материализован советский пространственный миф.

Урбанистическая реконструкция 1930-х-50-х гг. по ряду причин в Саранске не была доведена до конца. Ее целью мыслилась искусственная, законченная и гармоничная среда. В сталинскую эпоху советский человек не сомневался в достижении идеала, в техническом и социальном прогрессе. Как пишет В.Л. Глазычев, в этот период основой советского ландшафта мыслилось классическое градостроительное искусство, создающее визуальный образ окультуренного пространства [Глазычев, 1984, 30]. Советский город в годы культурной революции должен был ликвидировать традиционные черты («деревенскую» застройку, культовые здания и комплексы), резко расширить промышленные зоны, развить транспорт и благоустройство. На основе полудеревенского поселения требовалось сформировать жизнеспособный городской организм, полноценную городскую среду как форму антропогенного ландшафта. Необходимым условием городского развития являлось форсированное развитие тяжелой промышленности, так как город рассматривался основным ресурсом индустриализации. Идеологию преобразования ландшафта возвеличивал пафос победы, но не природы, а победы собственной истории – отсталости и патриархальности. Именно это и выразил в своих произведениях А.Г. Малышкин и другие писатели первых пятилеток. Однако далеко не все советские города были реконструированы в довоенный период. Многим для этого не хватило ресурсов – экономических, социальных и культурных.

Саранск, получив статус столицы национальной автономии, попытался встать вровень с бывшими губернскими центрами Поволжья, опираясь на «ленинскую национальную политику» унификации регионов («подъем уровня жизни в национальных окраинах до уровня центра»). Столичность бывшего уездного города подразумевала привнесение знаков власти (строительство административных объектов, формирование представительного городского центра). Низкий уровень экономического развития Саранска и Отечественная война не позволила реализовать генеральные планы 1930-х гг. К концу сталинской эпохи в Саранске, как и повсюду в стране, доминировало коммунальное расселение и «барачный тип освоения среды» в целом [Заринская, 108]. Социолог И. Клямкин описывает горожан первого поколения так: «Не было личного быта, его заменяли казенные койки в бараках, общежитиях, вагончиках, не было ни вещей, ни знаний, ни развитых индивидуальных потребностей, не было ни прошлого, которое они презирали, ни настоящего, которое ощущали чем-то временным, походным» [Клямкин, 228]. Такая ментальность доминировала в советском городском сознании многие десятилетия, формируя специфический язык города.




1. Быстрицкий А. Urbis et orbis. Городская цивилизация в России// Новый мир, 1994. № 12. С. 167-180.

2. Глазычев В.Л. Дух места// Освобождение духа. М.: Политиздат, 1991. С. 138-167.

3. Глазычев В.Л. Выслобождение городов// Российская провинция. 1993, № 1. С. 51-59.

4. Глазычев В.Л. Социально-экологическая интерпретация городской среды. М.: Наука, 1984. 180 с.

5. Гордон Л.А., Клопов Э.В. Некоторые проблемы социальной структуры советского рабочего класса// Урбанизация и рабочий класс в условиях научно-технической революции. М.: Наука, 1970. С. 200-215.

6. Заринская И.З., Павловская Е.Э. Средовой потенциал полугородской культуры// Городская среда: проблемы существования. М.: ВНИИТАГ, 1990. С. 101-120.

7. Каганский В.Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М.: НЛО, 2001. 576 с.

8. Клямкин И. Почему трудно говорить правду? // Новый мир, 1989. № 2.

9. Лавренева О.А. Географическое пространство в русской поэзии XVIII – начала XX вв.: Геокультурный аспект. М., 1998. 128 с.

10. Малышкин А.Г. Люди из захолустья. Саранск: Мордкиз, 1982. 333с.

11. Сенявский А.С. Российский город в 1960-е – 80-е годы. М.: Логос, 1995. 265 с.





© Коллектив авторов, 2011-2016, info@yazik.info