Язык. Культура. Общество. Сборник научных трудов. ISSN 2219-4266


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА       О СБОРНИКЕ             РЕДКОЛЛЕГИЯ                 АВТОРАМ                       АРХИВ                       РЕСУРСЫ                     КОНТАКТЫ          

Язык. Культура. Общество. Выпуск 1. 2008 г.


НОМИНАТИВНАЯ СТРУКТУРА ЦВЕТОВОЙ МЕТАФОРЫ
(НА МАТЕРИАЛЕ АНГЛИЙСКОГО ПОЭТИЧЕСКОГО ТЕКСТА)



О. А. Данилова


Доцент кафедры лингвистики и МКК Мордовского государственного университета имени Н. П. Огарева, кандидат филологических наук


Метафора в поэтическом тексте рассматривалась в лингвистической литературе с самых различных позиций, а именно с точки зрения структурной, семантической, когнитивной, а также с точки зрения происхождения и роли в тексте [1, С. 145–165]. Обосновывалась необходимость новых подходов, учитывающих специфику употребления метафоры в разных функциональных стилях, была даже выделена такая разновидность метафоры, как образно–эстетическая, оказывающая на реципиента такое художественное воздействие, которое вызывает в нем ценностное отношение к миру, определяемое в диапазоне категорий прекрасного или безобразного [3, С. 173].


Последняя из квалификаций метафоры, безусловно, окажется самой благоприятной для вскрытия сущности цветовой метафоры с точки зрения той роли, которую играет в ней цветовой элемент текстовой ситуации. Во всяком случае, выбор цвета, как это будет показано ниже, диктуется преимущественно чисто эстетическими мотивами – сделать создаваемый образ наиболее привлекательным. В самой частотной – пейзажно–флористической – сфере это выражается в подборе цвета, традиционно считающегося наиболее красивым и вызывающего приятные эстетические ощущения. Видимо, по этой причине очень высок в метафоре процент прилагательных, передающих золотистый и серебристый цвета, например: (1) The brooklet came from mountain, ... / Running with feet of silver / Over the sands of gold (Longfellow), (2) We'll seek where the sands of Caspian are sparkling, / And gather their gold to strew over thy bed (Moore), (3) Ask me no more whither do stray / The golden atoms of the day (Carew), (4) The hunched camels of the night / Trouble the bright Sand silver waters of the moon (Tennyson), (5) All round over nest, far as the eye can pass, / Are golden king–cup–fields with silver edge (Rossetti). Общая значимость золотистого цвета видна здесь в неметафорическом примере, где замена золотистого мха, к примеру, на бурый не оказалась бы безразличной к семантике всего фрагмента: Although elsewhere, vast / Herds of reindeer move across / Miles and miles of golden moss, / Silently and very fast (Auden).


Достаточно частотные в структуре тропов лексемы gold, golden, silver по цветовому признаку вполне адекватно совмещаются с колоритом обозначаемого референта, но во многих отношениях улучшают его внешний вид и его восприятие читателем. Использование их контекстных синонимов (белый, желтый и т.д.) создало бы нейтральную картину. Употребление цветообозначений золотисто–серебристой гаммы с очевидным намерением создать более красивый вид изображаемого можно расценивать как проявление в цветовой образности определенных мелиоративных тенденций [2, С. 55]. Не будет преувеличением сказать, что метафоричность при этом вносится уже самим прилагательным golden: Art thou poor, yet hast thou golden slumbers? (Dekker).


При использовании в составе метафоры цвет имеет достаточно мотивированную привязку к референту, поскольку предполагает его естественный цвет, например, белый цвет лица акцентируется через белые лилии: There is a garden in her face / Where roses and white lilies blow (Campion). Надо заметить, что здесь через существительное "роза" скрыто передана и сема розового цвета. Очень высока в структуре метафор доля зеленого цвета, как правило, относящегося к пейзажу: (l) The flow'ry May, who from her green lap throws the yellow cowslip, and the pale primrose (Milton); (2) The zephyrs curl the green locks of the plain (Hawthomden); (3) And the May month flaps its glad green leaves like wings (Hardy). Часто зелень связывается с приходом весны: Now Nature hangs her mantle green On every booming tree (Burns). Зеленый цвет может прилагаться также и к другим объектам: льду, морю, ночи, которые, как особенно в последнем случае, не имеют зеленого оттенка и могут обретать таковой только в результате особого авторского видения: (1) And ice, mast–high, came floating by, / As green as emerald (Coleridge); (2) О fair green–girdled mother of mine, / Sea ... (Swinburne); (3) He hangs in shades the orange bright Like golden lamps in a green night (Marvell).


Что касается первого примера, то в данном случае при обращении к более широкому контексту отчетливо ощущается текстовая мотивировка выделения в качестве фрагмента ситуации "льда" и ее текстового признака "зеленый": And now there came both mist and snow / And it grew wondrous cold / And ice, mast–high, came floating by, / As green as emerald. Интенсивный зеленый цвет должен подчеркнуть сильнейший холод.


Остальные части цветовой палитры в метафоре немногочисленны: yellow, blue, purple, gray, rosy. Использование желтого, а не золотого, цвета при упоминании осени, как и в предыдущем случае, диктуется общим содержанием текста: золотой цвет призван создать живописный и красочный образ осенней природы, желтый же говорит о прозе и обыденности осенней картины: (1) When Autumn black and sun–burnt do appear / With his gold hand gilding the falling leaf (Chatterton), но (2) My days are in the yellow leaf (Byron). Использование yellow в другом контексте также кажется эмоционально сниженным: The leaves are little yellow fish (Williams). Еще большей сниженностью в изображении осени обладает sallow: While sallow Autumn fills thy laps with leaves (Collins). В отдельных случаях желтый цвет может передавать начинающееся цветение природы: The budding flowret blushes at the light; / The moss is sprinkled with the yellow hue (Chatterton). Однако он является здесь просто констатацией того факта, что мох цветет редкими желтыми цветочками. Аналогична этому и функция розового цвета: While barred clouds bloom the soft–dying day, And touch the stubble–plains with rosy hue (Keats). Такие употребления прилагательных цвета вносят цветной штрих в изображаемую картину, которая воспринимается обычно без особого осознания ее свойства – свойства обладать цветовым многообразием: Deep in the sun–searched growth the dragon–fly Hangs like a blue thread loosened from the sky (Rossetti). Голубой цвет в данном фрагменте, характеризующий стрекозу, ничего не вносит в семантику самого текста, кроме того, что стрекоза действительно имеет такой цвет, который в свою очередь принадлежит многокрасочному окружающему миру. Однако, строго говоря, цвет упоминается здесь лишь попутно, и вместо него мог быть назван любой другой признак стрекозы как выделенного фрагмента ситуации.


Тем не менее, отдельные цветовые штрихи, которые были выше прокомментированы изолированно, в цельном тексте обретают еще одно дополнительное звучание – образуют цветовую палитру, которая становится самостоятельным сенсорным зрительным образом, функции которого в метафорическом употреблении кажутся теми же самыми, что и в неметафорическом: Your hands lie open in the long fresh grass, / The finger–points look like rosy blooms; / Your eyes smile peace. / The pasture gleams and glooms / 'Neath billowing skies that scatter and amass. / All round our nest, far as the eye can pass, / Are golden king–cup–fields with silver edge / Where the cow–parsley skirts the hawthorn–hedge. / 'Tis visible silence? / Still as the hour–glass. / Deep in the sun–searched growths the dragon–fly / Hangs like a blue thread loosened from the sky... (Rossetti).


Функции цвета исключительно велики там, где он сопряжен с символом, но здесь метафорическое и неметафорическое употребления также кажутся семантически равноценными: (1) О my love is like a red, red rose (Burns), где замена красного цвета на какой–либо другой недопустима и (2) The red rose whispers of passion / And the white rose breathes of love (O'Reilly), где мы видим и другие возможные ассоциативные и цветовые толкования для red и для love. Столкновение символического и несимволического употребления прилагательных цвета в пределах цельного текста может обретать самостоятельный смысл, поддержанный его формулировкой в отдельном текстовом фрагменте: The red rose whispers of passion, and the white rose whispers of love; / O, the red rose is a falcon, and the white rose is a dove. / But I send you a cream–white rosebud / With a flush on its petal tips; / For the love that is purest and sweetest / Has a kiss of desire on its lips (Rossetti). Вынесенное в заголовок словосочетание a white rose является источником еще одного смысла, так как оно показывает, что автор имеет в виду, когда называет именем белой розы все стихотворение, в котором идет речь сразу о трех розах.


Сложное взаимоотношение метафоры и символа, часто проявляющее себя в художественном, а в особенности в стихотворном поэтическом тексте, на материале цветовой образности требует специального и весьма тщательного исследования в связи с тем, что символическое использование цвета в данном случае практически полностью уходит в мир индивидуальной авторской символики.




1. Кожевникова, Н. А. Метафора в поэтическом тексте / Н. А. Кожевникова // Метафора в языке и тексте. М., 1988. С. 145–165.


2. Копейко, Г. А. Роль прагматических пресуппозиций в мелиоративных процессах / Г. А. Копейко // Коммуникативно–функциональный аспект языковых единиц. Тверь, 1993. С. 55–59.


3. Телия, В. Н. Метафоризация и ее роль в создании языковой картины мира / В. Н. Телия // Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. М., 1988. С. 173–204.






© Коллектив авторов, 2011-2016, info@yazik.info